Вспоминая водителя, сражавшегося с бедой в Чернобыле
ИСТОРИЯ
40 лет назад, 26 апреля 1986 года, на Чернобыльской АЭС произошла крупнейшая техногенная катастрофа ХХ века. Более миллиона советских граждан помогали в ликвидации той аварии. Среди них – тысячи водителей. Согласно статистическим данным, именно они – самая пострадавшая категория ликвидаторов, особенно те, кто перевозил
радиоактивные грузы с территории станции для захоронения в могильниках.
В 30–километровой зоне отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС после начала работ по ликвидации последствий катастрофы постоянно находилось огромное количество автотранспорта, без которого трудно представить дезактивационные и восстановительные работы. А это значит, что среди ликвидаторов было очень много водителей из самых разных уголков огромной страны. Они работали на «пожарках», «поливалках», санитарных «рафиках», самосвалах. Та техника осталась, пожалуй, лишь на старых любительских фото, ведь ни одна из «героических» машин не сохранилась – свои дни они закончили в могильниках…
…КПП «Дитятки». В переводе с украинского – «Детишки». Въезд в «зону отчуждения», как называли 30–километровую зону вокруг аварийного реактора. 4 июля 1986 года эту границу пересек 48–летний Владимир Чумаков. Чем ближе автобусы подъезжали к зоне заражения, тем безлюднее становились поля. По обе стороны дороги, у деревень, то и дело попадались шлагбаумы с «кирпичом» и надписью «ЗАРАЖЕНО». Ставни в домах заколочены. Много брошенной техники. Ни людей, ни собак. Зловещим и безмолвным было небо. Поразил сосняк, порыжевший от радиации. На душе было беспокойно…
Жизнь его не баловала. Вырос в многодетной семье, в 17 лет пошел работать на шахту. В свой коллектив вернулся и после службы в армии. И все бы ничего, но в горняцком городе перспектив получить жилье у молодой семьи было немного, вот и решился Чумаков податься в Тольятти. «Ехал сюда из–за квартиры», – откровенно сказал Владимир Иванович. Шел 1973 год.
Двухкомнатную «малосемейку» он получил через полгода работы в «Автозаводстрое», где для водителя сразу же нашлась работа. Спустя девять лет, продолжая трудиться в этом же коллективе, Чумаков переехал в более комфортное жилье. В семье росли сын и дочь. В общем, все постепенно в его жизни наладилось.
«Об аварии в Чернобыле я услышал в Башкирии, где работал вахтовым методом на строительстве местной АЭС, – рассказывал Владимир Иванович. – Не знал и не мог знать тогда, что всего через два месяца окажусь в тех краях».
Вскоре пришла повестка из военкомата. Прошел медкомиссию, получил военную амуницию. Самолетами будущих ликвидаторов атомной беды перебросили в Киев. Перед отправкой с каждого взяли подписку о неразглашении государственной тайны. Первые дни не покидали неприятные ощущения: слезились глаза, не проходила головная боль, першило в горле. Постепенно организм адаптировался.
Чумакову предстояло перевозить радиоактивный мусор от четвертого энергоблока к могильникам. Другие водители отряда возили бетон, железобетонные конструкции, песок и другие материалы для строительства саркофага. Отметил, что жизнь вокруг аварийного реактора походила на пчелиный улей: беспрерывно сновали большегрузные самосвалы, грузовики с солдатами, бэтээры радиационной разведки с освинцованными днищами. В небе гудели вертолеты. Все были одеты либо в белые спецовки, напоминающие зимние маскхалаты, либо в синие или черные, с белыми лепестковыми или зелеными армейскими респираторами на лицах. Все это напоминало какой–то фантастический фильм. «Нам выдали необычную спецодежду – костюм, шапочку и матерчатые бахилы–тапочки, все – белого цвета, и десяток марлевых повязок, их еще называют «лепестки». Бесполезные, в общем–то, тряпочки. И сразу же предупредили, что все вокруг сплошь радиоактивное. Нельзя, мол, прикасаться даже к веткам деревьев и кустарников. На яблонях – чистые плоды, а стрелка прибора за пределы шкалы выпрыгнуть пытается. Ходить только по дорожкам с гравийным покрытием, и ни шагу в сторону. В общем, сплошные строгости. Мы поначалу чувствовали себя, как зайцы, всего боялись: чуть что, прижимали уши».
Его бортовой КамАЗ у стены энергоблока с помощью крана загружался контейнерами с мусором, и Чумаков вез мусор к находившемуся в 15 минутах езды могильнику – очень глубокому котловану. Грузовик спускался на дно котлована, где его с помощью автокрана разгружали стропальщики, ожидавшие машину около могильника. Стояла сильная жара, в закупоренной кабине, с «лепестком», закрывающим рот и нос, было невыносимо душно, но приходилось терпеть – правила радиационной безопасности превыше всего! 15 минут разгрузки тянулись как часы. Не раз случалось, что приходилось перед могильником «стоять в очереди», чтобы разгрузиться – до часа и даже более. За смену – утреннюю или вечернюю – делал 3–4 рейса. На пункте специальной обработки машину мыли до пяти раз. Некоторые грузовики даже после этого «светились» больше нормы, и их отправляли недели на две «на отстой», после опять проверяли и, если уровень радиации спадал, ставили в рейс.
Машину, по совету бывалых водителей, Чумаков защитил листами брони толщиной в сантиметр и мешком с дробью, который находился на полу кабины, чтобы снизить воздействие радиации от земли.
После работы – обязательный душ. Одежду и обувь упаковывали в полиэтиленовые мешки и сдавали на захоронение. Надевали все новое, а на следующий день приходилось расставаться и с этой одеждой. Пили только минералку. Питание было на уровне лучших санаториев. Организация работ – высочайшая, все необходимое доставлялось в самые сжатые сроки. Приказы выполнялись неукоснительно.
Выматывались так, что после ужина старались больше поспать. Из «развлечений» – только кино. Жили сначала в палаточном городке, затем перебрались в построенные щитовые дома. Понемногу обжились, что–то стало напоминать о доме.
Когда освоился, побывал в Припяти, ставшей «мертвым городом». «Жуткое впечатление – людей нет, а на балконах развешано белье, вялится рыба, в садах зреют яблоки и груши, все утопает в зелени. И тишина. Не слышно ни лая собак, ни разговоров, вообще никакого городского шума. Ходили байки, что домашняя живность была уничтожена вся, кроме кошек. Их специально оставили для ловли мышей и крыс. И птицы куда–то подевались: ни щебетанья, ни соловьиных трелей. Урожай фруктов в том году был сказочно богат, трудно было удержаться, чтобы не попробовать. Находились смельчаки, соблазнялись», – рассказывал Владимир Иванович.
Чумакова, как и многих ликвидаторов, называли «партизанами». Они были из российской глубинки – водители, бетонщики, сварщики, плотники. Средний возраст – 30–40 лет. Цвет рабочего класса, золотой мужской генофонд. У всех дома семьи, дети, стабильная работа. По его словам, был «надежный профессиональный народ, приехавший помогать, выручать, спасать. Настоящие мужики, для которых не пустым звуком были понятия о плече друга. Стерлись в памяти фамилии, но считал и до сих пор считаю, что все они – герои. Если бы не их мужество и самоотверженность, последствия трагедии на АЭС могли быть намного серьезнее…»
На вопрос об ощущениях в те дни, сказал так: «Знаете, мысль была одна – вернуться домой!» Какую дозу облучения получил, не знает до сих пор. Максимальный дозовый предел для «партизан» тогда был 25 рентген. «Нас предупредили, чтобы мы завели специальные блокноты, куда ежедневно надо было вписывать полученные дозы. Дозиметры были. По моим записям выходило, что я набрал 27 рентген…» Позднее Чумаков услышал от специалиста, что ту цифру надо умножить как минимум на десять. Никто из «партизан» так и не узнал, какую именно дозу облучения он получил на самом деле. Позже ликвидаторы узнали о специальном постановлении правительства, которое предписывало соответствующим службам засекретить все сведения об аварии, результатах лечения и степени радиоактивного поражения персонала, участвовавшего в работах на взорвавшейся станции.
Долгожданный «дембель» наступил лишь в конце сентября. Владимир Иванович вернулся к нормальной жизни, но все, что касалось Чернобыля, не оставляло его равнодушным. «Когда вручали награды (есть и у меня орден Мужества), называли «героями» и «спасителями», а последние годы о нас вспоминают разве что в годовщину аварии, да и то не всегда», – говорит он с горечью. И тем не менее о Чернобыле вспоминает не только с болью, но и восхищением. «И чтобы ни говорили и писали, я все равно горжусь тем, что ликвидировал катастрофу. Наш труд не был напрасным».
Владимир ГОНДУСОВ
